Привет всем! С сегодняшнего дня я начинаю вести небольшую музыкальную колонку в... здесь! В этом журнале! Сперва я хотел назвать её «Провизия», но решил, что это несколько не соответствует тому духу, с которым я пишу и буду писать в своём журнале о музыке. Я решил назвать колонку иначе – «ППП», что в переводе с языка аббревиатур значит «Пять Пиздатых Пластинок». С некоторой регулярностью – раз в неделю, раз в две недели, раз в месяц – а, может, и вовсе без оной я буду писать про пять, как вы успели понять, пиздатых альбомов и, соответственно, делиться ими с вами. Иногда я буду писать коротко, иногда длинно; иногда о новых альбомах, иногда о старых. Делиться впечатлениями и рассказывать о музыке – наверное, одно из самых приятных занятий. Я надеюсь, что найдутся люди, которым это покажется интересным.

также можно включить звуковое сопровождение к фотографиям:

 Ну что, как жизнь у вас? Пикники и сессии? Пиво около подъездов и духота в вагонах будничного метро, да? Музыку, небось, слушаете в плеере всякую? Влачите, одним словом, бренное существование или отрываетесь вовсю?

 В общем, привет. Не то, чтобы я соблюдал пост, воздерживаясь от будничных заметок в ЖЖ, но что-то в последние время посты не постятся. Период самодельных сэндвичей на открытом воздухе стартовал успешно, оттого жизненные темпы, бывшие некогда (не помню, правда, когда) бурными и сумбурными, сократились до пляжных, неспешных. Фоном проходит процесс мозговзъёбывания – сессия, во время которой работоспособность моей совести понижается до слабо-зелёных, низких отметок. Я, кстати, с самого сознательного юношества любил графоманствовать. Где-то в подсознании этот момент для меня всегда являлся признаком жизнеспособности: пишу хуйню – значит могу писать; могу писать – значит, есть о чём. А если не о чем, но всё равно пишу, то, значит, занимаюсь интеллектуальной мастурбацией. Что, в общем-то, тоже лучше, чем играть на саксофоне в переходе.

 Чтобы развеять жизненный флаг и не превратиться в скисший бигмак, выброшенный кем-то на обочину автострады, нужна серьёзная или создающая внешний оттенок серьёзности деятельность. У меня есть планы, к реализации которых я уже потихоньку начинаю приступать. Если отбросить размытые и неконкретные побуждения написать ряд текстовых портретов эпохи (романов, разумеется, да причём толстовского хронотопа), стать мульти-инструменталистом и заработать миллион хотя бы рублей на вилках в букмекерских конторах, то в стадии активной разработки находятся два небольших проекта. Если я в вашем сознании никак не ассоциируюсь со словом «проект», то можете попробовать заменить его на любое другое, менее пафосное: две небольших идейки, две небольших хуйнюшечки.

 Первый проект – сайт. Немногословно и совсем непривлекательно, не правда ли? Все подробности на тему первого проекта вы узнаете в последнем месяце этого года, если ваш провайдер за неуплату не отключит вас от интернета или сам к тому моменту не обанкротится.

 То, что касается второго проекта, то тут уже раскрытие карт я считаю вполне целесообразным. Сглазить и навести порчу на второй проект нужно преждевременно, чтобы все злопыхатели и скептики уже сейчас сдулись в своём безразмерном и пессимистичном базаре, за который они, разумеется, не отвечают, – чтобы потом под ногами не мешались. Идея такова: меня бесят ди-джеи, потому что сам я не ди-джей и сводить не умею. Более того, сведение некоторой музыки я считаю кощунственным и неправильным; конечно, есть море клубной музыки для сведения, у которой есть целая суша своих почитателей, – но я сейчас не об этом. Свою тонкую и непоследовательную нить повествования я веду к тому, что ближе к осени я (меня зовут Андрей!), Андрей и ещё один Андрей займёмся организацией своих вечеринок. В чём соль, спросите вы, с пеной у рта и заинтересованные до невозможности? Эти мероприятия вряд ли принесут нам денег, эти мероприятия вряд ли станут популярными и востребованными, про эти мероприятия вряд ли снизойдёт когда-нибудь написать журнал «Афиша», а наши пропитые, чумазые и чернорабочие физиономии точно не займут своего места в изданьице «Собака». Наши будущие вечеринки – это всего лишь реализация наших же скромных амбиций, всего лишь ежемесячные (хотя, скорее, реже) мероприятия, направленные на увеселение нас же самих, наших друзей и всех желающих приобщиться к музыкальной культуре. Собственно, мы и хотим показать своё видение музыкальной культуры. Пара тезисов вкратце: мероприятия будут не ночными – приличные люди по ночам спят; мероприятия будут не о строгих жанровых метках, но о музыке вообще – ставить музыку будут не ди-джеи, но обычные люди, которым просто есть что показать. Следовательно, составы выступающих будут максимально открыты: профессиональные ди-джеи остаются в стороне, это мероприятия уровня второй лиги. В общем, подождём до августа – а там увидим.

 Я бы начал с семплирования голоса Роберта Смита, собравшись с силами. Это тяжело – начать. Потому что не знаешь, к чему сперва подступиться – мир возможностей слишком обширен, чтобы сделать выбор самостоятельно и быстро. Хотя вот раньше мне всегда симпатизировали синтезаторы исключительно – в незапамятные времена, когда вкусы мои циркулировали в строго ограниченных областях электроники. Сейчас я презираю 90% электронной музыки последних лет – впрочем, как и недолюбливаю процентов 80 «живой». С другой стороны, эти слова – слабый и приблизительный набросок ситуации, своего рода теоретический эскиз, так как на самом деле от такой школьной категоричности меня просто бросает в панику. Возможно, я и сторонник меток жанровых (на мой взгляд, гибких и удобных), но при этом абсолютный ненавистник тех, что разделяют музыку по средствам её создания – компьютер порой может оказаться точно таким же музыкальным инструментом, как фортепьяно или гитара, – все случаи индивидуальны.

 Так вот, теперь синтезатор – лишь один из тех инструментов, которые я хотел бы иметь в своей студии. Ах да, студия – это предмет для онанизма номер один, так сказать, маленькая сексуальная фантазия грезящего музыкой человека. Студия – это такой мир проводов и штекеров, тесный и душный, как московский метрополитен, абсолютно неудобный, кривой и загроможденный – но при этом всегда любимый и родной, как тот милый парк с прудиком, в котором когда-то давным-давно, в самом детстве, вам доводилось кормить с мамой уточек и который теперь стал едва ли не единственным в мире местом, где в минуту отчаяния можно обрести чувство сладостного и непоколебимого уединения.

 В моей студии было бы много всего. Во-первых, огромное количество разных барабанных установок, перкуссия, африканские бубны, всякие погремушечки и обязательно сенсорные поверхности (как большие, по которым стучать палочкой нужно, так и маленькие – для пальчиков), в которые можно было бы загонять семплы – пожалуй, такая комбинация дала бы просто безграничные средства для выражения. Я бы задумался о покупке барабанов прямо сейчас, но, увы, не знаю, с чего начать. С чего начать? Какие мне нужны барабаны? Понятия не имею. Такие, на которых я мог бы выделывать витиеватые ритмические партии, и не такие скудные и стандартные, как у инди-рокерских бэндов, – разве что так могу описать свои в высшей степени неопределённые потребности.

 Во-вторых, у меня был бы такой паршивый и затёртый инструмент, как гитара, на которой бы я, непременно, научился играть с медиатором – чтобы выдавать такие же нежные и щекотненькие партии, как у молодцеватых ребят из Foals. Я бы постарался делать уклон в математику, если бы играл что-нибудь более-менее динамичное – но, может быть, и напротив склонился бы к минимализму. Нет, только никакого отвратительного рока для студенток, фи. Моя аудитория – те, кто полюбил бы мою музыку искренне, – процентов на 80% состояла бы из мальчиков.

 В-третьих бы, у меня было бы множество духовых – от флейт и гармошек до саксофонов и каких-нибудь специфических инструментов с торчащими из них трубками, похожими на всякие медицинские штуковины. Нет, экзотики бы было много: разумеется, я был бы подобен тому настоящему ди-джею, который, оказываясь в музыкальном магазине, заполняет свою корзину не только тем, что он, записав беглым почерком на листочке, запланировано собирался тут приобрести, но и любыми бросившимися ему в глаза приятными штуками, которые после сиюминутной предпрослушки заставили его описаться от радости прямо на месте.

 Бас-гитары, примочки и все-все-все необходимые штуки-дрюки – в комплект. Я крайне не хотел бы иметь группу, потому что группа – это вещество крайне неустойчивой и склизкой консистенции; группа – это коллективное творчество, а коллективное творчество – это сценки в студенческих спектаклях и школьные стенгазеты – маленькие пропидористические балаганчики. Записывать всё в одиночку, заниматься каждой партией самостоятельно, а потом самолично склеивать и сводить – вот то самое высшее счастье, которое, кажется, мотивирует заниматься музыкой. Ни один из процессов нельзя доверять никому – потому что кто-то другой сделает это хорошо, сделает это отлично, но не так, совсем иначе – убьёт, сука, индивидуальность, порежет душу на кусочки. Хотя я бы допустил возможность работы в дуэте – с мальчиком, только с мальчиком, ни в коем случае не с девочкой, так как девочка (девушка, женщина) не имеет ни малейшего представления о структуре, о композиции сложной песни; девочку бы я взял на сессионный вокал, девочку бы я взял, если бы собирался играть инди или пост-панк (что-нибудь в формате в магазина «Topshop»), девочку бы я взял, если бы хотел вдруг занять почётное звание сонграйтера или сделать по-настоящему культовую группу (Pink Floyd, The Cure, Radiohead и прочие ребята, которых вы и без меня знаете), которой бы потом поклонялось не одно поколение модной молодёжи, а старики самых разных мастей то и дело горевали бы, что таких вот групп, как моя, больше не возникает. Так выпало, что объединениям из двух мальчиков очень часто удавалось делать что-то интересное, самобытное, новое или, как минимум, качественное и выделяющееся: все мои последние музыкальные фавориты – The Studio, Air France, A Mountain Of  One, The Tough Alliance, Noze – всё это мальчиковые дуэты; примеры классиков – ну, скажем, Chemical Brothers и Daft Punk. Когда два мальчика со схожими вкусами находятся в лёгком взаимопонимании, на одной волне, процесс музицирования оказывается лаконичен и приятен.

 Я бы, и вправду, начал с семплирования голоса Роберта Смита. Утихомирил бы его, сбавив волнение, создаваемое музыкантами Cure, а затем пустил бы в гораздо более мирное и неспешное русло. Звуковое полотно нарисовал бы размеренным мазками, композиции растянул бы минимум до семи минут, чтобы было место сюжетам и деталям, пропитал бы всё духом гамака и тёплого летнего ветерка (а ещё духом зелёных листьев, холодного пива и растянутых, свисающих промеж ног штанов). Запустил бы, одним словом, свою любимую пляжную шарманку. Больно напоминает Studio? Наверное. Наверное, как и они, я бы даже запел о безмятежных хороших временах и прочей декоративно-идилличной чепухе – если бы имел чуть больше веры в собственный голос. Не знаю, говорят, что нельзя сделать совершенно точный плагиат чего-либо, говорят даже, что в том и заключается вся соль, чтобы попытаться сделать, как у кого-нибудь другого – скопировать и повторить – чтобы в итоге получить нечто совсем другое, своё и непохожее. Да, думаю, я не избежал бы лёгкого минора, некоторой обречённости (как ни странно, сумевшей просочиться даже сквозь пляжную отчуждённость) и чуточку циничных, но крайне глубокомысленных, метафоричных текстов. Короче, посмотрим.

 Не сказать, что отыграю, и не сказать, что сет, и не сказать, что из балеарика, – но что-нибудь сделать точно попробую! 10-го мая в тесном, но уютном клубе «Все Свои» я буду ставить тёплые, как летнее солнце, и мокрые, как пляжный песок, песни с моих любимых виниловых пластинок, компакт-дисков и, может быть, пары-тройки болванок: ремиксы на Кайли Миноуг, песни об июньских вечерах и немножко фанка. Посвящается сей инвалидный перфоманс дню рождению agent_apple_ , решившего закатить вечеринку в честь своего двадцатисемилетия! Вход исчисляется купюркой достоинством в 150 рублей (выглядит вот так), а клубный бар обещает быть гротескно дружелюбным: всех, кто уже успел позабыть о тех волшебных временах, когда можно было нажираться восьмидесятирублёвым пивом, за барной стойкой ждут сюрпризы! И, главное, приветствуются абсолютно любые человеки: кого знаю – буду рад видеть, кого ещё не видел – буду рад познакомиться!

 Адрес клуба: м. Краснопресненская, Волков переулок, 13. Старт в 23:00.

 Кто собирается, отписывайтесь в комментах)

upd: 150 только для тех, с кем Агентэйпл не знаком. остальным – бесплатно

 Ситуация была такая, что новый альбом Патрика я предпочитал не ждать. Все его предыдущие альбомы были прекрасны и вместе с тем самобытны, каждый нёс в себе что-то своё. «Lycanthropy» – дебютный альбом Патрика, познакомивший меня с его творчеством, – был воздушен и лёгок, сочетая в себе девственный дух средневековья (о, прекрасные партии скрипки и флейты!) с какой-то шутливой, но совершенно ненавязчивой техногенностью; «Wind In The Wires» стал эталоном акустической музыки – песни под маленькую гавайскую гитарку и скрипку, тревожные партии на фортепьяно – и всё это под руководством одного единственного маэстро-мультиинструменталиста, самого Патрика; «The Magic Position», принёсший Патрику уже массовую славу, зазвучал неожиданно праздно и разнуздано, совсем не по-фолковому, как прежде. И ни один из этих шагов не был ошибочным.

 Я слушаю Патрика с 2005го. На моей памяти он сменил множество образов: был обычным белокурым мальчиком, скромным брюнетом, на которого кто-то однажды повесил ярлык «нео-гот», ярко-рыжим и жизнерадостным затейником и, наконец, стал приторным блондином; носил то голубые парики, то клетчатые рубашки, то платья, то вообще переодевался в самолёт. И это всё – лишь скромный перечень его образов, лишь то, что пришло мне в голову на данный момент. Но всего этого сейчас уже так много, что следить за этим стало не то, чтобы скучно, но как-то и не особо тревожно, не особо важно. Всё как-то смешалось и успело превратиться в сознании в одну неразборчивую массу, в удел фанатов, из числа которых я себя успел исключить.

( Фотки, которые могут взбесить гомофобов )

 Касательно четвёртого альбома у меня уже было какое-то тяжкое и весомое предубеждение – возникла своего рода призма, похожая на очень грязное и запачканное стекло и лишавшая практически всякой возможности увидеть предмет ясно и непредвзято, в его первозданности. Другими словами, чтобы четвёртый альбом мне понравился, нужно было не просто постараться, но постараться очень сильно, постараться пробудить всё то, что успело погаснуть за, пожалуй, весь последний год.

 И последнее отступление: в субботу я побывал на живом выступлении Патрика в рамках «Аванта». Чёрные штаны с завышенной талией, злобная чёрная куртка и длинные-длинные пепельные волосы (кибер-гот? блэк-металлист?), впоследствии оказавшиеся париком, – в общем, совершенно точно воспроизведённое амплуа из последнего клипа «Vulture». Фанаты бушевали от радости, и я почти что бушевал, если исключить неудобность положения и позднее время, выбивавшее в сон. Фанаты бушевали – но всё это как-то не так. Скрипачка и человек за ноутбуком составляли всю группу Патрика – остальным не дали визу; сам же Патрик, в основном, обезьянничал – что, конечно, весьма мило и долгожданно – но почти что ни на чём не играл, лишь пару раз взяв в руки гитару и встав за клавишные (а как мы все ожидали скрипку!). И весь этот кичливый рок-н-ролл – лапание собственной задницы, засовывание рук в штаны и многое-многое другое не то, чтобы не окупало «слабость» выступления (пел он, кстати, отменно – я сейчас о музыкальной составляющей), но как-то меркло из-за того, что все аранжировки практически целиком выдавал один единственный инструмент – ноутбук. Впрочем, фанаты – особенно фанатичные, для которых клок волос Патрика дороже, чем «Tristan», сыгранный вживую,– ничего неладного не заметили.



 Что же, после продолжительного ворчания пора сказать главную вещь, ради которой я и затеял этот пост: четвёртый альбом, блять, полный шлак! Ха-ха, шучу, повелись? Он просто фантастичен. Я бы попытался дать метки, но, кажется, эта та самая пластинка, что даёт старт какому-то такому периоду, в котором средства выражения уже не играют ключевой роли, – то есть, это не акустический альбом, несмотря на фортепьянную «Blackdown» и скрипичную «The Sun Is Often Out», и это не электронный альбом, несмотря на восьмибитно-дабстеповую «Count Of Casualty» и стучащую напролёт весь альбом драм-машинку. Это настолько цельная работа, что её не стоит разбирать по деталькам и фрагментам, ею не стоит делиться с друзьями попесенно в контакте – она, как комок эмоций, выстреливает единовременно, одним зарядом. Соответственно, здесь нет провальных композиций, потому что этот альбом – вообще, одна большая композиция со своими затишьями и, наоборот, пиковыми точками. Да что тут говорить? – Слушайте сами:

 «The Bachelor»

Предыщущие альбомы:
«Lycanthropy»
«Wind In The Wires»
«The Magic Position»

 Знаете, что будет в конце этого года? Все добропорядочные, честные и совестные меломаны – включая такие коалиции, как журналы и интернет-порталы, – будут озабочены не столько подведением итогов года, сколько подведением итогов десятилетия. Да, этого бесцветного и унылого десятилетия, озабоченного лишь копированием и переработкой созданного ранее, – первого более-менее сознательного десятилетия для многих из нас (поколения конца восьмидесятых, привет!). Нулевые, говорят, не подарили музыке ничего нового: модные рокеры изобрели какой-то ню-рейв, наркоманы из подполий – дабстеп. Да и вряд ли кто воспринял всерьёз такие изобретения (отдельных их представителей – может быть).

 Вопрос ко всем: готовы ли вы назвать десятку ну или, скажем, пару-тройку таких альбомов, которые вас потрясли в нулевых (речь только о том, что вышло за последние десять лет)? Необязательно с распределением позиций – просто что-то такое, что, на ваш взгляд, оставило за эти годы какой-то значимый отпечаток в вашем сознании, а, может быть, даже и в общественно-музыкальном сознании.

 8 августа, цена вопроса: 700 рублей.

 Когда я пошёл на пикник «Афиши» в первый раз – а пошёл я, прямо скажем, будучи совсем не в теме, да и не по своей инициативе – цена входа измерялась билетиком, встроенным в журнал «Афиша» (грубо говоря, за вход я отдал всего рублей сорок). В прошлом году ситуация несколько изменилась – билеты продавались от журнала отдельно и стоили уже 250 рублей – тоже, в общем-то, ничего критичного: народа, как мне показалось, от этого не убавилось.

 Странная вещь, но вместо разочарования при новости о почти что трёхкратном умножении цены, я почувствовал какой-то внутренний восторг. Пикник «Афиши» собирал всех. С одной стороны, несомненным плюсом было то, что за один день практически в одном месте можно было повстречать и бывших одноклассников, и нынешних сокурсников, и коллег по работе, и друзей, и друзей друзей, и даже людей, которых до этого видел всего один раз в жизни при каком-нибудь странном стечении обстоятельств (в прошлый раз я повстречал знакомого своей бывшей одногруппницы, у которого водный пистолет был заряжен водкой). Милые, конечно, штучки. Но, с другой стороны, пикник просто разрывался по швам от наличия каких-то непонятных персонажей: зеваки, которые проходили мимо и были не против за символичную сумму поглазеть на «пидорский» маскарад (где ещё разом столько хипстеров увидеть?); плебейско-пролетарские любители уже скончавшейся группы «Ленинград» (несомненно, уважаемой мной и в некоторые периоды творчества даже любимой), протаскивавшие на территорию «трезвого» мероприятия «Оболонь» и водку; в конце концов, просто школьники, какие-то конкретные тёлки, надутые ворчуны и, вообще, непонятно кто. Теперь 700 рублей – это как порог, как измеритель роста в парке аттракционов, отсеивающий всех тех, кому нельзя. Я, конечно, не скажу, что 700 рублей для меня, в настоящий момент безработного, не значат ничего – очень даже значат. И я даже не скажу, что повышение планки избавит от всех нежелательных персонажей – но, тем не менее, это шаг, имеющий минусы, но в гораздо большей мере плюсы.

 Как вывод, могу лишь сказать, что такими методами уничтожается «семейность» пикника, которой он всегда славился, – зато приобретается оттенок некоторой элитарности и, возможно, на что я очень сильно надеюсь, пикник планомерно превращается в модный музыкальный фестиваль, вроде тех, что сейчас имеют недюжинную популярность в Европе (правда, рассчитывать на многодневность их проведения, как в Европе, не приходится). И, если «Афиша» будет привозить интересных музыкантов – много и разных – то пикник точно не прогорит, так как для тех, кто по-настоящему любит музыку (и в особенности живую музыку на открытом воздухе!), 700 рублей вряд ли когда-нибудь станут помехой. Кстати, тем, кто в танке, сообщаю, что среди хедлайнеров уже числятся крутая тётка Аманда Палмер (бывшая вокалистка The Dresden Dolls) и группа Madness («родоначальники британского ска», если по Горбачёву). Для меня лично пока что ничего сверхинтересного, но, надеюсь, что это лишь начало.

 Желание поделиться столь тонкой материей, как музыка, – оно такое, знаете ли, необузданное и эфемерное. Что ж выделываться, просто скажу пару слов о предмете: это музыкальная подборка, скомпилированная мной за вечер. Подборка настроения – по-хорошему сонливого, уютного, шерстяного и отрешённого – для прогулки по парку во втором часу ночи в компании одних лишь наушников, для сидячих танцев в полудрёме за компьютером, для бутылки вина, распитой в паре или, что ближе, в одиночестве. Музыка размытой стилистики – итало-диско, балеарик, оттенки джаза, чуть-чуть инструментального авангарда с африканскими барабанами и щепотка инди-рока – эти 12 композиций посвящаются тем, кому тусклый свет вечерних фонарей порой кажется милее дневного.

 
будет очень приятно, если кто-то останется под впечатлением)

 В шаге от критической заметки о всеобщей задымлённости – или, скорее, в балансе. С одной стороны, меня просто выводят из себя нелепые выходки людей: как они, порой находясь в определённом обществе, совершенно не чувствуют его, как глупо пытаются сострить там, где их остроты выставляют их же самих занудными и глупыми идиотами. Кичливый недобурлеск. Туда же, в ту же помойку, и сами эти остроты – шаблонные, но как будто бы с намёком на изысканность, попытки быть пошлым, но попытки настолько завуалированные и стыдливые, что эта самая пошлость вызывает ещё большую дрожь, чем шутки, звучащие из радиоприёмников в маршрутках. Другие стоят, вкопавшись головою в землю, – консервируются. Отказываясь от движения, признают лишь архаичные формы всего: кино – с поцелуями и хэппи-эндами, музыку – с гитарами и любовной лирикой, литературу – романтическую и каноническую. Они обособляют себя от низших слоёв – от тех, кто читает иронические детективы и смотрит «Comedy Club», – но в то же время сами, прижатые своим низким потолком, несут в себе ограниченность иного толка. Избегают фильмов с насилием и таких триллеров, в которые ныряешь и на протяжении всей ленты не можешь сделать ни одного глотка свежего воздуха, – боятся. А что же делать? Это искусство и методы его воздействия – разные, многоступенчатые, странные, уникальные, иногда новаторские. Туда же и «герметичная» новая музыка, и интересная литература – скажем, нецензурная лексика, которую как огня боится псевдоаристократия, способна раскрыть внутренний мир того или иного героя, а дикий скрежет или сложный ритм поспособствовать передаче чувств, эмоций и возбуждения. Разнообразие художественных средств и ебланская сущность масс – две несовместимые вещи, которые в своём соприкосновении создают один из самых неисчерпаемых конфликтов всех цивилизованных времён.

 Но – массы окружают. Массы, как зомби, опасны и вездесущи, любят просачиваться туда, где их меньше всего хочешь увидеть, – например, в число хороших знакомых и просто милых людей. Отрешённость и самоконтроль – мой способ принятия реальности.

 Всегда и в основном я был несчастлив. С самой школы, где я слыл за жалкого прихвостня третьего плана, капельками я накапливал комплексы. Впоследствии их стало так много, что можно было начинать разливать их по трёхлитровым банкам и забивать до предела целые погреба. То я носил ужасные пластинки на зубах, за которые нерадивые однокласснички нарекали меня зубастым или зубастиком, то мой нос вдруг казался им слишком большим и кривым, то я просто был болезненно худощавым и некрасивым. Девочки меня не любили, а мальчики любили только тогда, когда у меня был компьютер и хорошие игры для него. И, потом, я и сам был мудаком что надо: находил персонажей ещё более посредственных, чем я, к ним же применял те самые модели поведения, что когда-то испытывались на мне. Для самоутверждения и забавы, чтоб жизнь не казалась сущим адом исключительно. Из таких, как я, обычно вырастали квазимоды и серийные убийцы.

 Но сейчас я ебу всё в рот. Не страдаю, не убиваюсь по наркоте, не вожусь со шлюхами, не валяюсь, обоссанный и с ароматом перегарчика, в подворотне, не гот и не эмо, вены резать не пробовал. У меня есть очень близкий человек, которого люблю я и который любит меня, у меня есть друзья, которые меня понимают и которые разделяют мои вкусы и взгляды. Люди вокруг говорят, что у меня приятный и лаконичный слог, называют меня талантливым. Некоторые считают, что я симпатичен и мил, некоторые ценят моё чувство юмора и даже порой говорят о наличии у меня определённой харизмы. Во всех этих качествах я не самый-самый и знаю множество людей, меня превосходящих, – но мне хватает того, что я имею. У меня есть такие интересы, благодаря которым я никогда не опущусь до того, чтобы задрачиваться часами в контакте, разглядывая тонны томов вшивых и монотонных фоток, играть в псевдоаристократию и строить из себя серьёзного пафосного мудачка. Я просыпаюсь по утрам и слушаю свою любимую музыку, перечень которой пополняется регулярно, почти что каждую неделю, – оттого я не зависаю и не скучаю; я, чёрт возьми, люблю слушать музыку вдумчиво, люблю вслушиваться в неё и купаться в ней, а после писать и рассказывать об этом другим. Всё, что вводит меня в ступор, – это парочка вопросов глобального типа, смысл жизни и прочая мозговскрывающая хуйня. Но и ответом на них порой приходится первая композиция с последнего альбома Zu – жизнеутверждающая, бодрящая и гораздо более сильная, чем всё то, под весом чего люди по обыкновению склоняются в депрессию. В моих глазах установлены маленькие камеры, через которые я, в хламину ужравшийся чистотой сознания, всего лишь наблюдаю за происходящими процессами; остальное – кормёжка для роботов и какой-то нездоровый сюр – остаётся за скобками.

 С небольшим запозданием расскажу вам о том, чего я ожидаю больше всего в 2009-м году ( Read more... )

 Падок на неуравновешенность, шаток. Каждый день я слишком много взвешиваю, планирую, вычерчиваю и ожидаю – и это разговор даже не о том, что, думая меньше, нужно делать больше. Речь о том, что каждый следующий путь имеет всего одну финишную черту, после которой следует кратковременный триумф – улыбки, солнечные лучи, опьянённые глаза, эстетическая невесомость – и всё, новый путь. Но в мышлении царствует какой-то болезненный дуализм – то, о чём вчера ещё и подумать не мог, сегодня тревожит меня больше всего; проблема в том, что «вчера» – оно в самом буквальном смысле «вчера» – это не какое-то долгосрочное переосмысление, не этап взросления – это просто колебания. Колебания системы моральных принципов, колебания в оценке событий и людей; сегодня я настолько суверенен и самоуверен, а завтра прячусь от остроугольной пошлости этого мира под кроватью или в тёплых объятьях; послезавтра и вовсе сам оказываюсь её частью. Когда я играл в ГТА, я мог просто брать и со скуки сбивать людей – а что, если кто-то сделает то же самое и со мной, но не в ГТА, а тут, в жизни? Или как в «Прирождённых убийцах»? Цинизм крепчает, вера слабеет – и это я наблюдаю в том числе на примере самого себя. И даже тут дуализм – сегодня это кажется последними шагами, становлением ада на земле, а завтра – драгоценной возможностью взять верх.

 В один момент – а, точнее, в несколько – как будто бы всё рухнуло. Я оглянулся: ничего не работает – ничего, кроме исполосованных, изученных и измученных механизмов. Я рос, меня учили, готовили, наставляли – и вдруг проснулся, и в бою оказалось совсем не так, как на учениях, – мир-то деформировался, и к этому нас не подготовил никто – к сменам менталитета. За бракоразводными процессами не трагедии, но так, слякоть – и мне страшно за прочность, вместо которой равнодушие, потому что меня выучили и воспитали консерваторы. Пункт за пунктом вычёркивая ценности, я делаю шажки к свободе, ещё ближе, ближе, так близко, что начинаю задыхаться; я такой свободный, что мне тошнотворно от того, на что я способен, голова кружится от мрака, которым окутаны мысли; проблема в том, что невозможно определить степень сдвига в психике, так как неизвестно, где там точка отсчёта, где этот ноль. И каждый день закаляет равнодушие. Религии были правилами игры – играть было интересно, но тяжело; потом все мы пустились со страстью нарушать эти правила, почувствовав отсутствие рамок, арбитров и придя в дикий восторг. А теперь стало скучно и снова хочется поиграть по правилам, но вот только на игровом поле уже давно главенствует бардак: у каждого на стороне по три ферзя, форварды, устремившись в штрафную зону противника, подкатами валят с ног вратарей, а справедливость волейбольным мячом вылетает в аут. Всё стало лишь набором карикатур «Monkey Dust» – омерзительным, трагичным и немного смешным.

 Можно б и сбросить балласт толстовской тягучести – но иногда она так дорога; представьте себе жизнь, склеенную в фотошопе и саундфордже из обрезков, из сэмплов: коллажи каждодневных событий, но композиционно скомпонованные так, что рутина, запечатлённая в каждом кадре, кажется несбыточной мечтой или запредельным шоком по сравнению с той, что запечатлена в предыдущем. Жизнь чрезвычайно короткая, но жизнь фантастически концентрированная, цельная, с максимальным КПД.

 Деньки так плотно прижаты друг к другу – запахи и фотографии, как клей, музыкальные полотна, как мосты. Движение времён безобидно, но рискованно: ещё вчера бабушка покупает мне игрушечных солдатиков и готовит на обед куриный суп, а уже сегодня я вспоминаю, как кормил её, пытаясь пробудить от предсмертной комы. Воспоминания – как самый ценный клад, как спасательный круг, на котором мы все так умиротворённо и нетребовательно плывём в течение жизни, по её неспешному течению. Воспоминания, в которые не веришь, воспоминания шальные, сладострастные, неповторимые, единичные и воспоминания депрессивные, ужасные и несказанно отвратительные – все вместе они создают такую прочную почву под ногами, что жизнь без них кажется дырявой и дряблой. Настоящее – как дуршлаг; прошлое, как закипевшая вода, утекающая сквозь этот дуршлаг в канализацию к черепашкам ниндзя, которых мы ещё не раз увидим, спускаясь за любимой пиццей и грязью.

 Я не знаю, что за суть я хочу передать этим постом, просто не знаю. Мне бы хотелось держать время в руках чуть более крепко, чем сейчас; хотелось бы управлять им, как большой кистью – как кистью размером с небо, даже больше. Рисовать глупыми импрессионистскими мазками вещи, отвлечённые от критических точек «хорошо» и «плохо», вещи, расположенные в соседней системе координат, не такой конформистской и ухабистой. Атмосферные, но по-киношному пустые и красивые.

 Обнаружил потрясающие клипы ZZT (Tiga + Zombie Nation). У них всего две композиции, но дебютный альбом, определённо, в числе самых ожидаемых релизов (года? к сожалению, не знаю, когда выйдет). ZZT, по сути, делают утончённый электрифицированный клубняк, вбирая в своё творчество всё самое лучшее от Mr. Oizo и, эм, Себастьяна, прибегая к ещё большему минимализму и примитивизму.

 Хотите эпилептических танцев и вымирающего вида хауса не для геев? – Смотрите клип, заходите на myspace (он очень точно передаёт настроение музыки) и качайте EP (1 и 2).

Математический джазовый хардкор при участии Майка Паттона

Фамилия барабанщика переводится на русский как «сражение» — и она, в общем, дает представление о том, как эти люди играют. Zu — это римляне, ­успевшие к настоящему моменту переиграть с доброй половиной основных клиентов журнала The Wire (главного бастиона музыкального маргиналитета): Нобукадзу Такемура, Петером Бретцманном, Дамо Судзуки, The Ex и прочими людьми со странностями. Помимо барабанщика имеются басист и саксофонист — и, собственно, все. Zu сочиняют фри-джаз, перемешанный с хеви-металом. Zu сопровождают музыкой документальный фильм про группировку итальянских сатанистов. Дикие, в общем, люди. Тем не менее новейший альбом по любым меркам — чрезвычайно сильная вещь.

Название диска переводится на русский как «каменноугольный» — и оно, в общем, дает представление о том, как этот диск звучит. Zu, чьи предыдущие пластинки складывались из напряженной тишины, внезапных всхлипов и прочих спонтанных проявлений, здесь играют, как руду добывают, — наотмашь, вгрызаясь в звук, беспощадно кромсая мелодическую породу. «Carboniferous» — гибрид ломового хардкора с авангардным джазом; всклокоченная музыка, целиком состоящая из острых углов и резких формулировок, — притом очень выверенная: на результаты безответственной импровизации это совсем не похо­же, как не похоже и на интеллигентские упражнения в стиле. Zu играют одновременно на территории лаконичного до истерики постметала (какой практикуется на лейбле Load), радикального прог-рока и Джона Зорна (который, к слову, их большой поклонник). Играют, но не заигрываются. Главное в «Carboniferous» — даже не забористая энергетика, но атмосфера: Zu похожи на ансамбль, сочиняющий мерный саундтрек к классическому итальянскому хоррору, если бы этот ансамбль вдруг поместили в пространство, где натуральным образом режут на части живых людей. В какой-то момент в дело вступает голос Майка Паттона, изображающий воскресших мертвецов, но он, в сущности, даже лишний: тут один саксофон в полной мере заменяет собой техасскую бензопилу. Все это не столько страшно, сколько красиво — так военный оператор фиксирует безжалостную реаль­ность, в первую очередь заботясь о том, как ­настроен фокус. Для полноты картины: второй трек на «Carboniferous» назы­вается «Chthonian».

© Афиша, Александр Горбачев


 К сожалению или к счастью, Шурик Горбачёв за меня уже всё сказал — первооткрывателем мне не быть. Могу лишь добавить, что это одно из самых сильных впечатлений от музыки за последние несколько месяцев (а, может, больше?). При сконцентрированном прослушивании альбома расширяются зрачки; ощущение ада в движении — ада механического, шестерёночного, тяжеловесного. Бас-гитара в напряжении, ударные перехлёстывают, перехлёстывают аккуратно, очерченно, по плану; баритон-саксофон же — как инопланетная форма жизни, как закипающий жидкий металл. Музыка живая, но исключительно плотная, жирная, озлобленная, охуевшая. Невозможно...

 Люди любят шерстить по инету в поисках Себя. ЖЖшная статистика иногда умиляет: достаточно упомянуть в своём уютном дневничке хоть малость известного человека, как вот он уже оказывается в числе последних визитёров)

 Я что? Я тут отмечаюсь вот. Обычно пишу посты в ворде – а этот просто так, щёлкнул по Мозилле и начал ебашить, как трушный блоггер, любитель злободневных заметок. Три опасных хвоста в универе, всё ещё отсутствующая работа, весовая отметка в 66,6 кг, джазовый авангард (или авангардный фри-джаз?) и математические корни группы Foals – таковы существующие позиции. Самая большая надежда на самореализацию всё ещё расползается между атакующими с тыла обязанностями: полифонический роман, кристаллизуемый потихоньку в голове, но пока что не перебирающийся дальше черновых зарисовок в ноутбуке. Кажется, вот, схватил идею, такую актуальную и трепетную, – и все предшествующие потуги уже выглядят ничтожно, слишком лично. Но пока что так впервые: обычно в голове рождался сюжет, а идея уже вытекала; теперь же, напротив, идея существует как разноцветные кусочки пластилина, а сюжет ещё нужно слепить. В этот раз я отбросил чрезмерную самонадеянность и просто говорю, что хуй знает: может, получится, а, может, и нет.

 Посмотрел только что "Сталкера". Две трети фильма мной овладевало непримеримое желание ударить Кайдановского по роже. А на фотографии (by Vovchik) я иду вдоль пустынного шоссе и слушаю Zu. А...

...ZU – авторитетное итальянское инструментально-авангардное трио, созданное в 1997 году музыкантами группы GRONGE: Jacopo Battaglia (ударные), Luca Tommaso Mai (баритон и альт саксофоны) и Massimo Pupillo (бас). Уже первая их работа, музыка к спектаклю «Владимир Маяковский» в римском театре Ambra Jovinelli вызвала бурный восторг богемы. А спустя год критики заговорили о проекте как о «феномене авант-роковой и фри-джазовой сцены». (ласт фм)

 короче, без соплей тут всё. искусство ради искусства – высокое, эстетическое и суровое.

 Семеляк рассуждает о кризисе. И старческий пессимизм, и дух времени, в котором даже самые молодые, ещё не вылупившиеся из своих яиц детишки в перерывах между вылазками в «Солянку» и походами на «Винзавод» задыхаются и вянут. Всем хуёво, всем тесно и душно; все изнемогают от ностальгии по прошлому – инородному культурному прошлому, которое, в общем-то, застали лишь единицы, те, что самые старые и продвинутые, «стиляги» своих эпох. Остальные – просто больны раком правого полушария мозга, и их ручонки никак не могут остановится в процессе надрачивания на образы упущенной мнимой беззаботности. Одна из гипотез.

 Вот Семыч говорит, что музыка настоящего герметична и делается для себя самой. Расшифровываю это примерно так: никому не известные и не нужные энтузиасты собираются в своих домашних «студиях», хуярят беспонтовые пятнадцатиминутные песни под гитару и синтезатор, а потом нарекают себя как Studio, а занудные, но очень известные критики вдруг в один голос заявляют о том, что это – новое слово в музыке, что это перерождение Balearic beat, что это, мать его, ню-балеарик. Эта радость имеет воистину межгалактические масштабы. Только при условии, что рассматривать её вы будете под увеличительным стеклом: поскольку всем тем простым людишкам, которых сокращают на работах, которых вышвыривают из универов, которых бросают девушки, которые, кроме себя самих, в какой-то момент времени оказываются не нужны больше никому – им допизды на все эти открытия и на группы с 50 000 тысячами прослушиваний на last fm. Потому что когда у тебя серьёзные проблемы, а за окном ещё и привычная российская слякотная серость, ты не можешь заниматься душеполезными исследованиями.

 Герметичная музыка существует только для тех, кто иногда умеет закрывать глаза на свои проблемы, кто умеет и любит путешествовать во всех смыслах вне зависимости от кризисов – например, для тех, кто, будучи не платёжеспособным в деньки кризисного отпуска, пошлёт всё к хуям и отправится покорять какие-нибудь постсовковые побережья – снимет у местной бабки берлогу с дырой в стене, затарится сочными молочными сосисочками для готовки на костре и отключит систему аварийного пожаротушения в левом полушарии. А лучше – всё левое полушарие нахуй.

 Один старый зануда, разглагольствовавший о музыке и временах, сказал как-то, что широкий общественный интерес к Burial’у – всего лишь последствие блестящего маркетинга. Он предлагал задуматься и переосмыслить: а не натянут ли этот наш восторг, не самовнушение ли это всё? В тот момент я заколыхался... может, да? Может, и взаправду это всё чушь собачья? Может, это всё «Афиша», а вместе с ней и вытекающее из неё Горбачёвское графоманство, виноваты?

 Я включил «Archangel» Burial’а. Нет, это икона. Это икона скромной эпохи потерянных не только в мире, но и в себе людей. Эмоциональный тест пройден – что дальше? Размышлять на тему музыкальной разрозненности и её герметичности? Честно – я рад, что музыка стала герметична, я рад, что живу в эпоху локальных языческих идолов, я рад, что сейчас не существуют ни Pink Floyd, ни группы The Smiths, рад, что группа Prodigy превратилась в незаметный голубиный помёт, рад, что все те звёзды, которые когда-то были всеобщими кумирами, погасли и выдохлись. Мы слишком одиноки, чтобы объединяться в фан-клубы, мы слишком индивидуальны и слишком голодны, чтобы держать на своих полках всего лишь несколько десятков кассет, которыми бы было интересно меняться друг с другом. Когда я забываю о трудностях жизни, я радуюсь тому, что живу в этом инкубаторе. Мне нравится быть исследователем и путешественником в славном музыкальном мирке, где прослушивания коллективов на last fm не достигают даже миллиона раз. Нравится точно также, как нравилось находить на улицах камни странных форм, будучи несмышлёным дошкольником. Мне нравится то, что сегодня я слушаю инструментальный хип-хоп от Клатчи Хопкинса и полуаккустические эксперименты группы Tape, а завтра пойду на концерт почти что неизвестных барабанщиков и, возможно, послушаю какого-нибудь подпольного психоделического рока и джаза. И даже больше: мне нравится верить в локальные сенсации герметичной музыки и нравится их создавать, хоть и в меньших масштабах, нежели Саша Горбачёв или Гоша Биргер. Мне нравится музыка, мне нравится моя эпоха, и я не хочу никаких X0-х – они бы всё равно не решили моих проблем.

 Самой фантастичной иногда кажется возможность оказаться в прошлом, пережить какой-то временной отрывок заново или посмотреть на то, как он протекал тогда откуда-то со стороны, будучи невидимкой. Или не невидимкой, а настоящим человеком, самим собой; взять и втиснуться в этот момент, пообщаться с самим собой из прошлого, рассказать себе же про будущее и посмотреть на реакцию. Зачем? Не знаю. Но потом всё равно пришлось бы стирать память, потому что я совсем не хотел бы менять уже отчерченную траекторию, как бы в иные моменты где-то там мне ни хотелось сказать «да» вместо «нет», как бы ни хотелось неистово прокричать вместо того, чтобы молчать, как бы ни хотелось врезать по морде тому, кто, кажется, тогда заслуживал этого. Это же длинная витиеватая дорога: если я вернусь на десять поворотов назад и вместо правой тропы выберу левую, то я уже никогда не окажусь здесь, на своей родине, в эмоциях этой микровселенной. А она, именно она, несмотря на все упущения и разветвления, мне дороже всего.

 Каждый год ожидание весны уже к середине январе превращается в фетиш. Мелькают надежды на то, что февраля не будет, что февраль как-то и где-то случайно затеряется и, по воле матушки Природы, подчинённой воли батюшки Катаклизма, обойдёт нас стороной. Но в традицию вошло: хуй нам; в январе – мерзопакостные январские дожди, в феврале – с приветом от сибиряков морозы, берущие свой порог от минус двадцати и зашкаливающие вплоть до самого четвёртого десятка.


 Утра безлики. Небесный горизонт почти что не отличим от земного: у власти – затхлая серость. Утра преимущественно уничтожают надежду. Вообще, это идеальная гармония, эта погода и эта страна, это маленькое единство внутреннего и наружного, – как один неповоротливый и неуклюжий организм; уныло-омерзительные улыбки московского января – эгоистичного, алчного и наглого – можно рассмотреть не только в погоде, но и в лице почти что каждого. Один шаг в сторону провинции – и вот уже подмосковные школьники, вырядившись в спортивные костюмы и шапки-гондоны, становятся частью этого организма; вот, виднеется замкнутость в развитии менталитета: сегодня они пока что лишь озлобленные дети и подростки, препятствующие любым проявлениям индивидуальности среди своих сверстников, а через десяток лет они – уже грубые водители маршруток, односторонне-мыслящие милиционеры и привокзальное быдло, опрокидывающее на телефоны тех, кого меньше.


 Но когда под конец февраля температура достигает первых плюсовых отметок и при этом ещё и светит солнце (солнце должно светить обязательно – потому что если оно не светит, то это ещё зима!), вспыхивает энтузиазм и словно начинается какая-то новая жизнь с новыми надеждами. И весь этот демонически-неприветливый российский организм словно вдруг скрывает свои шипы месяцев так на семь-восемь, начиная цвести и распускаться. Медленно-медленно: сначала повсеместная грязь, которую все безумно ненавидят, а я нахожу весьма привлекательной, обнаруживая в ней один из первичных признаков весны; затем листочки на деревьях, рано встающее утреннее солнце и какая-то вездесущая приветливость; ну и, как финальные штрихи, зелёная-зелёная трава, солнечные очки и лёгкие яркие ветровки. И, блин, никакой организм-то на самом деле не скрывает своих шипов на эти месяцы, всё остаётся по прежнему: гопники, повсеместные совок и разруха, не завершаемые никогда реставрации и стройки, бомжи в переходах, вонь, облёванные тамбуры и обоссанное метро – просто сила весны такова, что всё это приобретает слабый декоративный характер, третьеплановость. Если можно наслаждаться солнечными лучами под аккомпанемент Foals и Architecture in Helsinki, то зачем... зачем, вообще, какие-то мысли?

 А потом будет лето. Жаркое-жаркое солнце, много холодного пива, гамак на даче, посиделки в беседке, колонки на улице и абсолютное безделье, кроме которого ничего больше и не нужно. Ну разве что мечтательные шведы: Air France, The Studio, Boat Club и Sickoakes, может быть, немного Slagsmålsklubben и Detektivbyrån, как по старинке. Отрешённость, лёгкая ленивая тоска и свежий воздух.


 Людям же свойственно мечтать.

 nectoa (16:39:07 24/01/2009)
блин! у мя на даче мышь не работает по прежнему. батарейки завтра купить

 agentapple (16:39:21 24/01/2009)
у тебя на даче ничего не работает кроме колонок

 agentapple (16:39:27 24/01/2009)
и спальных мест

 10. Get Well Soon «Rest Now, Weary Head»


 Тот, кто выложил в начале 2008-го Get Well Soon в коммюнити (наверное, догадываетесь, в каком), охарактеризовал их как нечто среднее между Radiohead и Arcade Fire. Как результат, получилось что-то совсем уж пессимистичное, томйоркоподобная тоска, преумноженная в миллионы раз за счёт оркестровых аранжировок в духе Arcade Fire – вот только Arcade Fire нередко тянулись к мажору и раскатистости, а эти ребята словно зареклись написать саундтрек к самой печальной кинодраме. Если бы это была десятка не самых моих любимых релизов 2008го, а десятка самых унылых, печальных и безнадёжных, то этому альбому я отдал бы первое место.
 ссылки:
http://narod.ru/disk/269833000/Get%20Well%20Soon%202008.rar.html
http://ifolder.ru/5094460


 9. Minitel Rose «The French Machine»


 Я вот точно знаю, что этот релиз понравится всем. Ну, по крайней мере, если на домашней тусовке во время пьяных плясок вы поставите эту пластинку, танцевать будут все. Наверное, так бы звучала группа Justice, если бы они любили диско-шары и были без ума от 80х.
 ссылки:
http://ifolder.ru/6925448
http://rapidshare.com/files/121289117/MR-TFM.rar.html


 8. The Studio «Yearbook 2»


 Группа The Studio стала главным открытием этого года. Спросите, почему они не на первом месте в этом топе? – Потому что колоссален и абсолютно безукоризнен был их дебютник «Yearbook 1», который родом из 2007го. «Yearbook 2» хорош не настолько, но хорош достаточно, чтобы занять восьмую строчку в моём скромном субъективном топе. «Yearbook 2» – это 7 переработок известных вообще (Кайли Миноуг), известных в некоторых кругах (A Mountain Of One, Love Is All ) и не известных лично мне музыкантов. Это 7 монументальных и тотальных переработок – уже не ремиксов, но при этом ещё не совсем римейков. Музыка, оказавшись в руках шведского дуэта, округляется, приобретая размеренные формы, и как-то усмиряется, превращаясь то в неспешный полуденный даб, то в ленивый басовитый балеарик хаус, то в нечто уж совсем кофейно-лаунжевое. В общем, «Yearbook 3» уже успел закрасться куда-то в число самых ожидаемых пластинок 2009го – между 4м альбомом Патрика Вульфа и первым лонгплеем Passion Pit.
 ссылки:
http://ifolder.ru/6943700
http://rapidshare.com/files/121773660/S-YB2.rar


 7. Air France «No Way Down»


 Ничего более летнего в этом топе вы не найдёте. Air France выпустили в 2008-м году свою вторую ЕП, являющуюся логичным продолжением первой – такой же солнечной, такой же яркой, такой же атмосферной. Здесь, кажется, и кричат дети, и поют птицы, и слышится шум лёгкого летнего ветерка, и даже чувствуется тепло. А, может быть, всё это просто начинает воображаться, когда уходишь в эту музыку совсем с головой.
 ссылки:
http://ifolder.ru/6753959
http://rapidshare.com/files/118268050/AF-NWD.rar


 6. Ratatat «LP3»


 Между всем прочим, Ratatat успели наклепать кучу ремиксов на очень даже матёрых и крутых рэпаков (Джей Зи, Мисси Элиот, Notorious B.I.G., Кэни Вест и др.) Но ремиксы – не самое интересное, что у них есть. Ratatat совсем не нуждается в вокале; в музыке Рататата нет дыр, проёмов и раздражающих слух пустырей, которые хотелось бы заполнять пением или напористой читкой – вся соль этих инструментальных полотен в том, что они стопроцентно самодостаточны, а вместе с тем и пронзительны. Никогда ещё категоричный дуэт электрогитары и синтезатора не хватал так крепко за горло, не имел такого сильного воздействия на чувственные рецепторы и, уж тем более, не являлся при всём этом настолько лаконичным и животрепещущим.
 ссылки:
http://ifolder.ru/6970587
http://rapidshare.com/files/122394552/R-L3.rar


 5. Passion Pit «Chunk of Change»


 И хоть их как-то привыкли приравнивать к Mgmt, для меня они всё равно остаются гораздо более искренними и открытыми. Своим дебютным ЕП Passion Pit демонстрируют фантастические вещи: при предельном минимализме, при почти что картонной музыке, они создают картину бесконечно светлого чувства абсолютной эйфории. Passion Pit передают дух эпохи, с её непреодолимой страстью к свободе – безнаказанной и беспечной, а иногда и заставляющей взвизгивать от удовольствия почти что бесконтрольно.
 ссылки:
http://ifolder.ru/8657178
http://rapidshare.com/files/146795078/PP_CoC.zip.html


 4. Lindström «Where You Go I Go Too»


 «Where You Go I Go Too» – это всего лишь три трека. Три трека, которые не слушают как музыку, но по которым путешествуют, как по сказочным мирам, в которые погружаются, как в вымышленные режиссёрами и сценаристами реальности, когда смотрят фильмы в пространных кинозалах с большими плазменными экранами и мощным многоканальным звуком. Это путешествие по местам неописуемых словами красот – всего лишь потому, что в отличие от того, что мы видим в кино, этим вещам ещё названия не придумали.
 ссылки:
http://ifolder.ru/7472872
http://rapidshare.com/files/132516176/L-WYG.zip


 3. Boris «Smile»


 Вообще-то, я планировал отдать этому альбому первую строчку, почти что весь год. Но как-то вот так получилось, что следующие две пластинки на каком-то декабрьском подъёме эмоций вдруг вытеснили это чудо японской звукоиндустрии. «Smile» – это то, что противопоказано слушать на немаксимальной громкости. «Smile» – это и стоунер метал, и рок, и пост-рок, и нойз. И всё это интересно вдвойне, когда узнаёшь, что эти же дядьки, играющие столь подвижную, чувственную и оголтелую музыку, параллельно ещё и записывают мучительные многотомные дроун-сессии. На «Smile» музыка Boris переливается через край – где-то по уровню громкости (читайте лучше: шума), где-то по темпам, где-то по чувственности, а где-то – по всему сразу (как в 6й композиции, моей самой любимой). Для меня Boris стали одним из главных открытий начала 2008го года.
 ссылки:
http://ifolder.ru/5237948


 2. The Fall Of Troy «Phantom On The Horizon»


 Вау! По временным рамкам The Fall Of Troy оказались для меня самым поздним открытием из этого списка, придясь аж на середину декабря. Сначала я отодвинул Boris с первого места на второе, а потом, скрепя сердце и закрыв глаза, перенёс его и на третью строчку. The Fall Of Troy, наверное, могли бы занять и первую позицию, если бы я слушал их дольше и активней. Так как в наше время пост-роковые эпосы оказываются уже нежизнеспособными и вводят в тоску, так как чистая электроника и пятнадцатиминутные синтезаторные арпеджио подгнивают и начинают плохо пахнуть, приходится искать монументы где-то в других, ещё не опошленных и затёртых местах. Хочется видеть в музыке сюжеты, хочется теряться в ней, хочется слушать её взахлёб и всё равно чего-то не слышать, желая в послевкусии переслушивать её раз за разом, ища и находя новые и новые подробности, детали, упущенные и недоосмысленные. Хочется видеть в музыке многоэтажные структуры, похожие на работы архитекторов-модернистов, – такие структуры, в которых первостепенна не симметрия и желание рационального, не попытки создать легкопереваримое и общедоступное, а стремление к самовыражению, которое потом могло бы заинтересовать тех, кто ищет что-то новое. The Fall Of Troy – это то. В их музыке много этажей и комнат. Это пост-хардкор; здесь красиво поют, а там, где нужно, – очень громко кричат.
 ссылки:
http://ifolder.ru/9491839
http://narod.ru/disk/4310790000/99.rar.html

( Read more... )

все ссылки крадены.

 Слушать музыку круче, чем делать другие дела, отстраняющие от ейных сюжетных линий и параллельно ей протекающих.

 Сейчас всё как после штормового погрома: вёрсты понедельничной пустоты, сплошь усеянные обломками. Не погашенные ночью гирлянды с утра тоскливо напоминают об ушедшем; кто-то, валяясь среди обломков, играет на стилофоне, а кто-то и сам становится обломком, отколовшись от вчера. Атмосфера не минора, но константного нуля, завуалированного попытками пить ртом «Оболонь» с тортом. И я ли в каждую воскресную секунду не мечтаю об антидепрессантах, я ли не подменяю сладкие мысли об ухваченном на несколько часов праздничном счастье на предсессионную хандру, связывающую по рукам и ногам? Я не борюсь, поскольку каждый час нас становится всё меньше – организм разрушается, я не борюсь, поскольку с воскресеньем бороться безнадёжно – на, подкрепись Клатчи Хопкинсом, он еженедельный саундтрек тебя. Мы будем уныло выглядывать из-за углов, из вместительных кресел, с дивана и с пола, мы будем слушать уставший минимал Вадима, состроенный в реальном времени на Фруйти лупс. Так, течь.

 В обратном монтаже мы блюём, плачем и не запоминаем этого. Мы в микротрагедиях – но это лишь показатель нашей жизнеспособности, это не удушающий ноль, смотрящий куда-то влево от оси ординат и вниз от оси абсцисс. Это лишь маленькие проблемы, после которых на контрасте солнце будет смотреться гораздо ярче, после которых солнце станет ещё чуточку дороже. Я уже не стою около палатки с изображением яблока в коротеньких топмэнских шортах и классном китайском пальто, я уже не примёрзший слезами к забору на корточках – я задуваю свечи на второй волне единства, запиваю всё чаем с мятой и мило отшучиваюсь. После искусственного дыхания.

 Многие ещё не знают, какое похмелье ожидает их с утра. Ничего необычного, классическое – больная голова, ощущение физического конца света. Но то, что будет с утра, то будет с утра – как и моя сессия, которая ещё, в общем-то, отсыпается вдали, но с громким различимым храпом. Тосты, при которых пластиковые стаканчики подлежат уничтожению, разливаясь содержимым на пол, – а там же и домашние танцы под Minitel Rose, шарады на кухне, босые прогулки по уличной грязюке. Но я счастлив, я чувствую себя нормальным. У меня всё как у людей. У меня погас свет, у меня льются вермуты, у меня собираются разные люди, мальчики и девочки, влюблённые и просто взбудораженные происходящим. Рядом со мной Юля, благодаря которой всё сейчас именно так, благодаря которой маленькая комната стала чил-аутом, покрывшись слоем старых розовых и голубых подушек и подсветившись тусклым огнём гирлянд, благодаря которой мы кушаем эти особенные бутерброды в лавашах и греческий салат. Рядом со мной моя любовь и моё спокойствие; и в эту минуту, когда мы вдвоём в субъективном центре и когда все остальные, мои друзья и близкие мне люди, как какая-то стена, нет, как стены родного дома, защищают и приветствуют, – я, кажется, счастлив, я, кажется, на пике.

 Я ещё не знаю, какое похмелье ожидает меня с утра. Не самое привычное, скорее, атипичное – воскресно-моральное. Но сейчас гости только собираются; сейчас такое приятное ощущение ожидания, играет ненавязчивый фанк, пустота дачного домика покрывается свечами и людьми – вот приехал Саня со своей девушкой, за ним, спустя несколько часов Вовчик, потом и Агентэйпл. Все потихоньку друг с другом знакомятся. Вот уже припёрся издали Илюха. За ним, спустя пару часов, и девочки с журфака, Ксюша, Лера и Оля, а после них ещё и Саша с Вадимом. Это так... не знаю, это так впечатляюще, так мило, это как строительство города в SimCity, а, точнее, та его часть, когда в городе начинает расцветать жизнь. Я так долго планировал, так долго строил, так долго отбирал списки, чтобы собрать всех самых близких и хороших, всех тех, с кем меня роднит многое и всех тех, при ком я не боюсь особо быть самим собой, – то есть быть модифицированным быдлом, любителем идиотских шуток и просто неконцептуальным мальчиком. Все те, с кем я делюсь самым сокровенным, все те, кто меня поддерживает, кто выслушивает мои проблемы по аське и за бутылкой пива, все те, с кем мы, сидя в уютных старых креслах на даче, разбираем музыкальные произведения на компоненты и просто трясём башками под клэшовые темы, все те, кто признает моё дурашливое раздолбайство на журфаке, в конце концов. Мне хочется сделать так, чтобы эти самые составляющие вдруг стали одной большой единицей, тем, чего мне не хватало всю жизнь, – коллективом. И они становятся, на этот вечер они превращаются в комок безудержной энергии, облепляя меня своей радостью или, как минимум, внешними её показателями. И я так рад, я так счастлив.

 Но все мои детские надежды на некое безбрежное счастье рухнули. Нет такого: жизнь ухабиста, несносна, неэластична и неуклюжа. Те вещи, которые когда-то мне казались колоссальными, те вещи, о которых я в свои неудачные подростковые годы только и мечтал, оказались беспочвенными иллюзиями. Я тут, господа, я нормальный, я добился этой среднестатистической нормальности; я променял своё размашистое одиночество, свои иллюзорные скитания и скитания по красивым иллюзиям, променял группу The Studio, променял велосипед и солнце, променял ЖЖ, променял букмекерские конторы, рулетки и Митяя с Темпусом, променял цинизм и внутреннюю борьбу с цинизмом, променял вегетарианство и поиски следов Бога – я променял всё это на настоящую жизнь, я променял всё это на ту жизнь, где в главных ролях не фигурируют виртуалы и эпические песни. И я понял, что счастье – это не когда у тебя любовь. Счастье – это не когда у тебя есть хорошие друзья. Счастье – это не когда ты доволен своей статьёй. Счастье – это не когда ты сдал сессию. Счастье – это точка спокойствия, счастье – это когда ты поймал баланс и равновесие, распластавшись спиной на поверхности воды, и не тонешь. Нихуя, блять, не тонешь. Счастье – это когда десять основных жизненных парабол вдруг пересеклись на пиковой позиции в одной благоприятной точке из правой верхней плоскости.

 А самое печальное это то, что можно в любой момент придти на кухню и узнать, как все эти бутерброды были приготовлены; можно найти всех поваров – они такие простые люди, оказывается, – и поинтересоваться о любом из ингредиентов, поинтересоваться о любом из рецептов. Рецепт Бога, рецепт жизни, рецепт смерти, рецепт искусства. Чуть глубже – и вот уже рецепт каждого человека – как его пожарить или сварить, а при желании, может быть, и запечь под сыром. И выживая от одной пиковой точки счастья до другой, с этой системой мне приходится мириться.

 Часа три на сон, а затем попрощаться на время с тем, с кем провёл неразлучно почти что все выходные, – травма. Серая отвратность за окном когда-то даже радует, успокаивает, стабилизирует и уравновешивает – но сейчас нет. Пачки закачек и запачканные мысли, размытые на фоне, но контрастирующие между собой; почему мы такие, почему не хотим быть проще? Это такая дилемма, это такой диссонанс. Жаль, что это не чернила, – если бы это были чернила, то хотя бы из принципов экономии можно было бы не писать всё это. А так я буду повторяться... Счастье такое мимолётное, а воспоминания о нём в своей ностальгии порой бывают ужасно мучительными. Счастье порой недооцениваешь, счастье порой не видишь – но в воспоминаниях, как под воздействием детектора лжи, оно начинает просвечиваться. И нужно держаться за него, и нужно держаться за неё – нужно держаться за тебя, за твои руки, держаться крепко-крепко; нужно отстраивать стены и крепости, чтобы взрывоопасное микросчастье не находилось в трухлявых картонных коробках, напичканных сухим хворостом и селитрой. Пол литра пива на вечер в качестве снотворного и чудотворные, но больно колющиеся сны в качестве кары. Это такая жизнь. И лучше жить так, варьируясь в вечном контрасте – от остро режущих переживаний до кульминационных моментов близости, – чем вариться в огромном котле в содружестве с быстро приготовляемой вермишелью. И хоть проблемы будут до тех пор, пока мы не перестанем думать, уж лучше мы будем решать их вдвоём. Счастье! Перепрыгивая через препятствия, побочные эффекты и отходняки, я благодарен тебе!

 Не добился я ничего. Саня рассказывает о коллективных дискриминациях, о недобрых офисных коалициях, до боли знакомых, а я вспоминаю о мальчиках-флегматиках, которых я так ненавижу и стать похожими на которых я так и не сумел. Они захватили прайм-тайм, они стали социальными секс-символами, они вышли за рамки общечеловеческой игры, сделав упор на читкоды, прописанные в их собственных безразличных – нет, всё-таки не безразличных, но слишком самоуверенных, правильных и милых – улыбках, в их же пуленепробиваемости; они бронированы не потому, что правы, но потому что они в красивых, в очень красивых, блять, костюмах от природы, потому что у них иммунитет и потому что на них он отсутствует как таковой. Недопитый кофе оставляет следы на их милых-милых губках – ах, как вы прекрасны, до вспышек бесконтрольной сверхненависти. Нектоа не добрый, но Нектоа позиционирует себя шалтай-болтаем – болтаем теперь тут что хотим, поскольку он такой, ведём себя так, чтобы нам покомфортней самоутвердиться, чтобы построить тут свою микрокрепость доминантности. Возвращаясь к Саниным рассказам, я лишь упомяну, что в этом мире говёно устроено, в общем-то, всё: стадные инстинкты, спасающие шкурки своих владельцев, эгоизм, не прослеживаемый в зеркалах заднего вида, ошибочная расстановка приоритетов между внутренним и внешним, в конце концов.

 Иногда меня просто разносит изнутри и, в основном, молча. Это что-то вроде естественного отбора, деформация человеческого поведения под прессингом завоевательских условий, в которых правило лишь одно: живи. С кем попало трахайся, угоняй, круши, дебоширь – но только делай всё это с видом сексуальности, опционально заблокированной у некоторых особо альтруистичных пород и тех пород, которые только стремятся к альтруизму. И у меня – у шалтай-болтая. Я такой, какой есть: тусуюсь вот с раздроченной в клочья психикой, болтаюсь в самоанализе на обветшалых ниточках, что-то прокручиваю в своей голове в виде трёхмерных макетов и данных пакетов – себе на уме – хоть и выгляжу чуть проще. Мои многоуровневые структуры не подлежат реставрации. Я так ничего и не добился, но и пока что, слава богу, обстоятельствами не добит.

 Пока старые уебаны обсуждают исчезновение Нектоашечки из их узкоспециализированного мирка и ожидают его смерти, он тусит тут и «Пектусин» не пьёт – такая вот зеркальная рифмочка, ребят. Ну что вообще может написать блоггер в понедельник утром? Я могу сказать, что ненавижу воскресенья, например, и уже года два-три крайне болезненно переношу каждое из них. И дело здесь даже не в том, что в понедельник начинается работа – которой у меня нет, заметьте, – и учёба – на которую я кладу хуй, опять же заметьте, – просто на подсознательном уровне все мысли начинают работать в необратимо-пессимистичном ключе и в отзыв всем начинаниям в воскресенье вечером в голове звучит один и тот же ответовопрос: «зачем?». Я не люблю воскресенья – по воскресеньям я хотел бы замораживаться)))))))))

 Чёто сегодня я в рот ебал все метафоры, сегодня я просто блоггер, который рассказывает о реалиях своей будничной и выходной жизни. Уик-энд я провёл хорошо, ребят: сначала готовили с девушкой греческий салат, а потом сжирали его под глотки белого вина; сначала разукрашивали мне лицо и помещали его в ванную, а потом фотографировали и сами становились помещаемыми и помешанными. За последний месяц было проявлено очень много хороших не засвеченных фотографий и светлых чувств))))))))))

 А, вообще, у меня понедельничная грусть. Я груб и загружен, не люблю груши и кенгуру. А вместо судостроения бью груды посуды и выбиваю на проживание родительские ссуды))))))))